cr7 soccer 2017:https://www.soccerbp.com/nike-shoes/cheap-nike-mercurial-superfly.html

Невостребованность. Долги

Невостребованность. Долги

Шпаликов по-прежнему много работал. Его творческими идеями были завалены киностудии страны. Фильмы по сценариям Шпаликова не слишком часто, но продолжали выходить на экраны. Правда успеха, подобного картине «Я шагаю по Москве», они не имели. Иные же сценарии просто отклонялись. И, думается, по причине, не касающейся их литературного качества.

Квартиру-то ему дали, но про его резкое выступление на встрече руководителей партии с деятелями кино не забыли. А тут еще он помог находившемуся в опале Виктору Некрасову: того перестали печатать, и он бедствовал. Некрасов был другом Шпаликова. Шпаликов написал заявку на сценарий в Киевскую киностудию, заключил договор, получил аванс и все деньги отдал Некрасову. А поскольку за тем была установлена слежка, органы тут же узнали об этом. Киностудия договор со Шпаликовым расторгла и потребовала вернуть деньги.

Это была проблема. Но духом он не падал. Ему вообще это не было свойственно, а сейчас тем более он был влюблен в свою жену, обожал маленькую дочку Дашу, учился жить в семье (для него, человека бродяжного склада, выше всего чтущего узы товарищества, — дело нелегкое).

Работы, а значит средств к существованию, не было. Зарплаты, которую Инна получала в Театре-студии киноактера, едва хватало на самое необходимое.

Александр Митта рассказывает историю, над которой можно бы и посмеяться, будь это розыгрыш, шутка от избытка хорошего настроения. А так она вызывает лишь грустную улыбку.

«У меня были нежные отношения с Геной, я был прямо-таки в него влюблен. Я зарабатывал деньги, рисуя карикатуры, разносил их по редакциям, их печатали. В месяц получалось штук семнадцать. Деньги клал в два кармана: в один — для жизни, а из другого кармана можно было брать по мере надобности — мне и моим друзьям. Гена тоже брал. А потом стал снимать кино, и денег стало резко меньше. У меня появилась семья, родился сын. Жена говорит: «Слушай, у меня нет денег, пора уже Гену попросить отдать долг». Я позвонил Гене. Немного спустя он ко мне приходит и дает конверт. Мы попили кофе, и он ушел. Жена при нем не стала открывать конверт, а когда открыла, вместо денег обнаружила листок со стихотворением:

Долги
Живу веселым, то печальным
В квартале экспериментальном.
Горжусь я тем, что наши власти
На мне испытывают пластик.

А больше мне гордиться нечем,
Да я ничем и не горжусь, —
Ем по утрам с картошкой лечо,
Воспоминаю и тружусь. ;

Труды приносят мне долги,
Отдохновенья не приносят.
Долги построились в полки,
Приказа ждут и крови просят.

Я к ним покорно выхожу
И руки кверху поднимаю,
Я их прекрасно понимаю,
Но выхода не нахожу.

Я говорю им — до утра,
Ну что вам стоит, подождите,
А утром я скажу — простите,
Я вас обманывал вчера.

Ну как было на него сердиться?»

Черная полоса в жизни Шпаликова затянулась. «Я в это время был в их доме раза два, — вспоминает Павел Финн. — Однажды собралась очень большая компания. Под утро, уже на рассвете, Некрасов вдруг сказал: «Поехали к Шпаликову!» И мы: Давид Маркиш, Виктор Платонович и я взяли машину и поехали к Шпаликову. Он жил в Черемушках. Было полшестого утра. Мы позвонили Гене, потому что точно не знали, где он живет, и попросили встретить нас. И вот на абсолютно пустой июньской улице мы вышли из машины. Навстречу нам шел Шпаликов в тренировочном костюме, в одной руке у него была бутылка, а на ладони другой лежал большой вареный рак: он шел нас опохмелять. Этот день я провел в его доме. У меня осталось тяжелое впечатление от этого, по всему ощущался их разлад».

... Но наступала светлая полоса, а с ней весна чувств, и Шпаликов писал лирические стихи.

Снег в апреле
И я вступаю, как во сне,
в летящий на закате снег.
Уже весна. Летит прощально
над миром света пелена.
Любимая удивлена,
по телефону сообщая,
что выпал снег.

Как описать его паденье,
замедленный его полет?
Да, снег идет не в наступленье,
он отступает, но идет.

Летит он тихий, ненахальный,
иной у снега цели нет —
чтобы рукою помахали ему,
летящему, вослед.

...Я помню тот снежный апрель в жизни и даже число — 17-е. Задняя калитка нашего сада выходила в Измайловский парк. Мы ахнули, выглянув утром в окно, за ночь снег покрыл землю ровным слоем и продолжал идти. Через несколько минут мы были уже на лыжне. Я лыжник никакой, а мой муж Юрий Полухин побеждал на университетских соревнованиях по лыжным гонкам. Он убегал далеко и возвращался с ликующим воплем: «Люблю зиму в начале мая!» — «Мороз и солнце, день чудесный!» — откликалась я.

Мороза не было, солнца вроде бы тоже, но ощущение зимней свежести и тревожащих запахов весны создавало какое-то неизъяснимое настроение — радостное и щемяще-грустное одновременно. Стихи Шпаликова вернули мне атмосферу того неповторимого дня. Вернули меня в юность.

Шпаликову вообще свойственно это редкое умение — возвращать атмосферу и настроение пережитого, волшебным образом пробуждать в читателе, зрителе остроту зрения, слуха, обоняния, поэтическое воображение.

По-прежнему хронически не хватало денег. Гонорары за фильмы расходились быстро — на раздачу долгов, на жизнь до следующего фильма.

Надо было, к тому же, дать в долг коллеге, который находится в простое, что-то отложить на отдых... А там опять идти на поклон к киноначальству, чтобы дать заявку на новый договор. Но удастся ли его заключить — большой вопрос.

В письме С. А. Милькиной-Швейцер, жене и бессменному помощнику кинорежиссера М. Швейцера, Шпаликов напишет:

«Долги входят в нашу замечательную профессию — тут ничего не придумаешь, а долги отдавать, конечно, надо. Но, Соня, не умею я зарабатывать. Работать умею. Все-таки в 35 лет столько наработать может очень выносливый человек... Но все-таки есть предел работоспособности в условиях полной неработоспособности, т.е. все шло к тому, чтоб я ничего не делал, а я работал и работаю. Но, честно говоря, так дальше не получится. Что делать? Жалко мне и Инку, и Дашу, и вообще всех, кроме себя».

Если говорить о славе, то сценаристу (актеры — особая статья), даже при успехе фильма, ее достается меньше всех. Мы знаем режиссеров известных фильмов, а вот авторов сценария назвать можем не всегда. Юрий Нагибин написал сценарий нескольких замечательных фильмов, в том числе «Председателя». За исполнение в нем главной роли Егора Трубникова Михаил Ульянов вполне заслуженно получил Ленинскую премию. А сценарист, совершенно незаслуженно, — увесистую критику, а ни о какой награде, естественно, и речи не было.

Геннадий Шпаликов в общем-то был равнодушен к внешнему проявлению славы. На весах его моральных ценностей творчество всегда перевешивало материальные блага. Он был известен прежде всего как незаурядный сценарист. Но немногие при его жизни знали о том, что он увлекался поэзией и сам писал стихи. Некоторые из них стали песнями и звучат в кинофильмах. «Палуба» — в «Коллегах», «Бывает все на свете хорошо» — в «Я шагаю по Москве». В «Военно-полевом романе» положено на музыку стихотворение «Городок провинциальный». В «Рабочем поселке» Петр Тодоровский поет песню Шпаликова «Спой ты мне про войну».

«Поэтическое творчество Г. Шпаликова, — писал в своей рецензии «Многогранный талант» критик Евгений Потупов, — разумеется, ни в коей мере нельзя считать неким приложением к кинофильмам или собственным сценариям. Всякий, кто познакомится с такими стихами Шпаликова, как «Поэтам следует печаль...», «Дочери», «Под ветром сосны хорошо шумят...», «Не принимай во мне участья...», «Хоронят писателей мертвых...», «Я к вам травою прорасту...», убедится, сколь своеобразным и неповторимым был его лирический голос».

Но все-таки прежде всего Шпаликов был сценаристом, и то, что его сценарии отклонялись, он переживал как большую трагедию. Причиной ее был не только его разлад с властью (не идейный, а из-за его пьянства), а общий ход событий, от него не зависящий.

В годы творческого взлета Шпаликова кинематограф был на подъеме, были высокие профессионалы своего дела. Были замечательные люди, замечательные отношения — так вспоминает Марлен Хуциев о шестидесятых. Сидели на кухнях до рассвета, читали стихи, пили вино... Потом всех как-то разбросало, видеться стали редко. Горько было следить, как менялся Шпаликов. Как менялось его лицо, редели волосы. Как стал он выпивать больше, чем хотелось бы. И отношение к нему изменилось. На похоронах М.Ромма он хотел выступить — ему не дали слова.

К чести Шпаликова надо сказать, что, даже когда его стали преследовать неудачи, он не завидовал своим более успешным коллегам, а искренне радовался их творческим победам. Посмотрев фильм Киры Муратовой «Долгие проводы», он тотчас садится за письмо.

«Дорогая Кира, только что я видел твою картину в Болшеве, и пишу сразу, чтоб слова уважения и гордости за эту прекрасную работу были первыми словами.

Я плакал, смеялся, грустил, немел, обалдевал, веселился, — это прекрасная работа во всех отношениях, я даже не хочу говорить, — в каких, — это настояшее дело, — ты видна во всем, — я узнавал все, что волнует тебя, тревожит, бесит, — узнавал тебя, — это, а уж как это знаю! — жутко трудно, беззащитно получается в каких-то богом избранных случаях.

Конечно, я рад за Наташу Рязанцеву (автора сценария фильма), за всех нас, за Шарко (актриса БДТ), за идею вам работать вместе. Ах, Кира, господи, — это все огромная твоя победа, — мне все в этой картине нравится, даже то, что и не должно б нравиться, но я понимаю, что такая работа, — она не из частностей, из общего, из необъяснимостей и волшебства... Кира, Кира, какая ты умница, и как хорошо, счастливо, разумно, благородно ты живешь.

Там, — сразу после просмотра, все чего-то громко говорили, какие-то разные —общие слова, полуслова, — бред. Я ушел... Вот так, милая, дорогая, прекрасная Кира Муратова, — замечательный художник, мастер, — и никого не слушай, — совет общий, но верный: никого.

Обнимаю тебя, поздравляю, заклинаю беречь себя, не печалиться, — вести разгульный образ жизни и на все глядеть весело! А остальное, — наплевать. Остальное — все при тебе, умница! Гена».

Шпаликов радовался за своих друзей, а самому ему жизнь все меньше и меньше приносила радости.

«Я всегда думаю, что все еще будет. Ничего не будет, это неправда. Где оно, мое большое спокойствие к малым делам, — пишет он в дневнике, — равнодушное и веселое выражение лица? Его нет... Меня пугает равнодушие времени и чужие люди, чем дальше, тем больше чужих, и некому поклониться и не с кем быть. Велика Россия, а позвонить некому. Я понимаю, что это заблуждение, но совершенно искреннее. Я не знаю, зачем жить дальше».

В дневнике Шпаликов пишет: «Бездомные завидуют тем, у кого есть дом, а те завидуют бездомным, потому что им кажется, что проще и веселее не иметь никакого дома, никаких обязанностей ни перед кем, а я не знаю, кому я завидую. Я не завидую простому счастью — идиотская мысль: как будто есть еще и сложное счастье, но мне было тепло сидеть несколько вечеров в счастливом, простом доме, который, наверное, не такой уж безупречно счастливый, но все-таки больше, чем другие, больше, чем мы, — мы ничего не сделали, чтобы жить вместе, держась друг друга... Так не получается, не выходит почти ни у кого.

...Я уже как-то думал, стоя 1 января в отвратительном состоянии рано утром на платформе Яуза, что, может быть, мы зря ищем кого-нибудь, чтобы все время быть рядом, может быть, следует на это плюнуть, потому что жизнь опровергает все самые лучшие душевные союзы, а еще чаще они сами распадаются...»

 

По материалам
Лианы Полухиной